ГСФ-2010. Блок 1. Дискуссия в формате судебных слушаний «Стратегия России в тисках истории и сценариев»

Фев 21, 2011 | Разделы: Материалы Форума

Стенограмма заседания.

09 декабря 2010 года, Российская академия наук, Красный зал, 11.00 – 12.30

Фото, видео >>> 

Агеев Александр Иванович:

Позвольте сориентировать вас по регламенту. Мы все помним, как проходила и проходит программа «Суд времени». Она всколыхнула наше общество, придала эмоциональности и информированности нашему пониманию прошлого и будущего. Мы решили, правда, в формате гораздо более мягком, попытаться сделать что-то похожее и на Форуме.  

Дискин Иосиф Евгеньевич,

сопредседатель Межрегиональной общественной организации «Совет по национальной стратегии», член научно-экспертного совета ВЦИОМ, доктор экономических наук, профессор:

Я буду говорить не о стратегии, которая должна быть, а о стратегии, которая возможна. С моей точки зрения, коридор возможностей развития страны предельно ограничен, и, если мы будем действовать и дальше в своих рассуждениях по принципу «нарисуем, будем жить», мы получим результаты, которые получали уже неоднократно. Поэтому фокус моих соображений состоит в том, что надо искать коридоры возможностей, определяемые не только собственно экономическими соображениями. Олег Тимофеевич Богомолов совершенно справедливо говорил о том, что фокусировка только на узко экономических соображениях малопродуктивна, особенно в нашем благословенном отечестве.

Первое: многократно уже отмечалось, что драйверы нашего роста не повышают качества экономики. Сырьевые сектора и коммуникации IT-индустрии базируются на импортных технологиях, а модернизация в сырьевых секторах не диффундирует в смежные сектора. Почему?

Второе: рост экономики, повышение уровня жизни сегодня подрывает конкурентоспособность в основных секторах нашей экономики. Попытка строить экономику, развивать массовые производства приводит к тому, что по мере роста уровня жизни и, соответственно, зарплат эти сектора становятся неконкурентоспособными. Экономическое развитие не задает значимого спроса на качественное образование и на развитие прикладной науки, поскольку экономическое развитие сегодня в малой степени обусловлено внутренними технологическими импульсами, а низкий уровень конкуренции не создает высоких требований к качеству менеджмента при подготовке квалифицированных кадров.

И наконец, экономическая политика не стимулирует высокие темпы роста и абсорбирование реальным сектором накопленных огромных финансовых ресурсов.

Каковы предвидимые последствия? Сужение спектра конкурентоспособных секторов влечет за собой самые серьезные последствия для занятости и бюджетного процесса. Затухание темпов экономического роста ведет к эффекту Рингельмана, поскольку в стране раскручены экономические и социальные ожидания, а социальные напряжения связаны именно с этим эффектом. Одновременно идет сужение бюджетных возможностей и, соответственно, упадок традиционно сложившихся социальных секторов экономики. Поскольку мы здесь находимся в лоне российской фундаментальной науки, надо заметить, что такой вариант исключает отечественную науку и ее технологические центры из контуров экономического развития. Это приведет к тому, что сузившиеся бюджетные возможности не могут содержать уже в этом смысле «бессмысленный довесок» — Российскую академию наук.

Происходит деградация человеческого капитала, эмиграция активных, квалифицированных кадров и деградация социального капитала. Таким образом, эти противоречия ведут к экономическим, социальным и политическим рискам, о части которых говорил протоиерей Всеволод Чаплин.

При таком понимании фокус стратегий — это борьба России за высокомаржинальные сектора на внутреннем и глобальном рынке. Надо понимать, что, например, специализация экономики США — это и есть специализация на высокомаржинальных секторах. Структура американской экономики выстроена по принципу: высокомаржинальные сектора и ничего другого. Все остальное можно переводить в Китай или куда-нибудь еще.

Рост корпоративных доходов, если нам удастся решить эту проблему, позволит поддержать конкурентоспособность за счет инвестиций, в том числе высокотехнологичных, увеличить рост частного спроса на технологии, науку и качественное образование.

Рост доходов бюджета даст возможность государству инвестировать в будущее, поддержать производство человеческого капитала и самое главное — создаст возможность некризисного роста доходов населения. Последствия кризисного роста мы сегодня видим в Европе.

Теперь о ресурсах борьбы и наших коммерческих преимуществах. Первое: у нас сегодня почему-то популярна странная, совершенно суицидальная склонность к борьбе против развития сырьевого сектора экономики, в то время как все прогнозы говорят о том, что ближайшие тридцать лет пройдут под лозунгом борьбы за сырьевые ресурсы. Проблема в волатильности цены на эти ресурсы, но это совсем другой диагноз с другими средствами борьбы с этой болезнью. У нас есть природные ресурсы, пользующиеся коммерческим спросом. Второе: у нас и сегодня имеются значимые доли в ряде высокомаржинальных секторов.

Я хотел бы обратить внимание на наше очень существенное преимущество — значимое военно-техническое сотрудничество, за которым, как правило, следует и продвижение невоенного экспорта. В перспективных секторах сохраняется квалификационный потенциал, сохраняются элементы качественного образования. Я хотел бы обратить внимание на то, что в нашей стране наблюдается очень высокий уровень активности населения и значительный потенциал социальной активности при условии определенных институциональных изменений. Есть технологические заделы, есть широкий фронт фундаментальных исследований. Это, кстати говоря, огромное конкурентное преимущество российской экономики. Но огромные финансовые ресурсы заморожены в золотовалютных резервах.

В чем наши фундаментальные слабости? Первое и главное: слабое влияние стратегической компоненты развития. У нас практически отсутствуют средства реализации стратегии. Если кто посмотрит на наши федеральные целевые программы, то станет понятно, что это бюрократические отписки, к стратегии не имеющие отношения.

Утилитаризм принимаемых решений примитивен, лишен политического и стратегического звучания.

И конечно, слабость и непоследовательность государственного механизма, его податливость на лоббизм и коррупцию, которая доходит до 7 процентов ВВП. Кроме этого — ограниченность пространства конкуренции, низкое качество институтов, барьеры инновационного развития.

Что же может стать критерием успеха нашей борьбы за такую стратегию? Он становится более или менее ясным, поскольку я говорю об очень ограниченном 15-летнем горизонте, когда все фундаментальные вещи уже на столе и остается их реализовать. Есть очень хороший индикатор успеха или неуспеха стратегии — это доля наиболее активной и образованной квалифицированной молодежи, уезжающей из страны. Академик Владимир Евгеньевич Фортов, заведующий кафедрой физики высокотемпературных процессов МФТИ, говорит, что у него в группе еще пять лет тому назад из двенадцати человек уезжало десять, сейчас стало восемь. Вот это индикатор интегрального качества нашей экономической политики. Это означает, что условием успеха будет создание социального равновесия, при котором социальный потенциал, создаваемый в стране, будет использоваться для ее развития. Это заодно и эмпирический индикатор успеха или неуспеха тех или иных решений.

А что необходимо для успеха? Первое: необходимо иметь в седьмом-восьмом децилях уровень доходов, сопоставимый с европейским. Но дело в том, что сегодня у нас почти 16 тыс. долл. ВВП на душу населения по паритету покупательной способности, а для того, чтобы выстроить социальное равновесие с Западом, нам нужно иметь в среднем 30 тыс. долл. С учетом того, что у нас другая дифференциация, чем в Европе, и другая дифференциация, чем в США, если мы будем иметь в седьмом-восьмом децилях уровень 30 тыс. долл., это будет означать, что в этих децилях имеются более или менее европейские условия жизни. Это не Бог весть что, это значит, что нам нужно удвоение по экономическому уровню. И это означает, что нам нужно иметь 5,5 процента в год темпа роста в течение 12–15 лет. Но если учесть, что за этот период нефть превратится в обычный ресурс, не слишком дефицитный, то, скорее всего, нам придется сдвинуться еще на один процентный пункт темпов экономического роста, чтобы компенсировать предвидимое снижение, не катастрофическое, но некоторое снижение. А для этого нам необходимы конкурентоспособные институты. Главная проблема России и главный барьер — это институциональная среда. Основной вывод современной теории модернизации — это, конечно, институциональный барьер.

Теперь о стратегическом развитии. В чем наша проблема? У нас за стратегичностью развития стоят умствования, а не интересы. У нас отсутствует структура интересов влиятельных игроков и, соответственно, невозможность выстроить прагматичные коридоры возможностей.

Второе: необходимо менять подход к проблемному видению. У нас десятилетиями говорили про необходимость развития сети детских домов, а когда поняли, что проблемой является социализация детей, оставшихся без попечения, то в ряде субъектов Федерации детские дома исчезли, потому что дети были усыновлены с позитивными последствиями.

И наконец, необходимо сделать стратегию реальным инструментом развития.

Теперь о приоритетах стратегий. Самый главный приоритет — это институциональная реконструкция, которая даст 2–3 процента роста ВВП.

У нас сегодня относительно неплохо идет заимствование чужих технологий и за счет этого быстро идет модернизация целого ряда секторов, но в то же время мы не добираем приблизительно 2–3 процента, которые придется добирать за счет инноваций. Что такое 2–3 процента за счет инноваций? Это создание гигантского инновационного сектора, которого и близко у нас сегодня нет. Это порядка 8–12 трлн руб. в год.

В чем наши шансы на успех? У нас есть очень хорошие шансы в тех секторах, где предстоит борьба: оборонная промышленность, энергетическое, транспортное и точное машиностроение. По всем этим секторам есть хорошие конкурентоспособные заделы или большой рынок, который может использовать заимствованные технологии.

Самое главное — институциональная реконструкция, преодоление тенденций декоративного государства. У нас очень достойные формальные законы, кроме Федерального закона № 94, который относится к категории юмора. Но методические конкретные документы — мы в Общественной палате это исследовали очень внимательно — написаны так, будто никто изначально не собирается их выполнять. Они написаны просто для декорации.

Другой шанс — формирование платежеспособного спроса на справедливые устойчивые институты. У нас много говорится о том, что было бы хорошо, если бы у нас была демократия и хорошие институты, но никто не готов нести издержки, необходимые для работы этих институтов. Известно, что существует два способа борьбы с безбилетниками — либо честный контролер, либо самоорганизация участников проезда. С первым способом в нашей стране совсем плохо, но для второго способа нет даже мотивации.

А теперь приведу один пример в завершение выступления. В ходе обсуждения проблем бизнеса некий бизнесмен утверждает, что нужно поднять легитимацию российского бизнеса. Я спрашиваю: «А Вы готовы бороться с теми, кто подрывает эту легитимацию на горизонтальном уровне?» На что мне отвечают: «Бизнес никому ничего не должен, кроме налогов». Но налоги-то не платятся. И соответственно, без решения этой проблемы, без проблемы институциональной реконструкции никаких шансов на успешную реализацию стратегии нет.

Кургинян Cергей Ервандович,

политолог, президент международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр», кандидат физико-математических наук:

Начну с общих проблем. Есть неосознаваемая в очень серьезных слоях нашей политической и интеллектуальной элиты проблема модернизации. Я не знаю, что имеется в виду под современными теориями модернизации, но я знаю Вебера, знаю Хабермаса и представляю, что они об этом говорят. Однако в конечном итоге не так даже важно, кто и что говорит, важно, в чем смысл говоримого. А смысл говоримого заключается в том, что модернизация — это переход из некоего традиционного общества в общество модернити. И все. Есть традиционное общество с его параметрами, с его коллективизмом, с его заданными ролевыми функциями, с его сословной стратификацией. И вот из этого общества надо перейти в общество модернити. Это и есть модернизация.

С этой точки зрения мы модернизацию осуществляли уже раза четыре или больше, и у нас уже некого модернизировать. Это не абстрактная философская проблема высшего уровня, это абсолютно политически актуальная проблема, ничего более актуального быть не может.

Если вы под модернизацией имеете в виду нечто типа модернизации авионики, то есть технологическую модернизацию, модернизацию индустриального контура, ради бога. Но о модернизации общества так говорить невозможно, потому что для нее нет базы. Эта база ушла в Азию, и это ключевая проблема глобального мира, тупая реальная проблема, стоящая перед лицом каждого, кто не хочет закрыть глаза, заткнуть уши и спрятать голову в песок. Модернизация ушла в Азию по одной простой причине: в Азии есть ресурс традиционного общества. Модернизация, к сожалению, движется очень простым образом: берется из толпы традиционный человек, готовый работать за 3–4 долл., за 10–20 долл. — это замечательно, за 100 долл. — это счастье. Так вот, он берется из традиционной крестьянской, аграрной, архаичной матрицы и кидается в топку модернизации, это и есть двигатель всего процесса модернизации.

Но такого человека нет. Такой крестьянин был в эпоху сталинской модернизации, этот ресурс был в эпоху Петра I, теперь его нет. Маргинал — это не традиционный человек. Человек, брошенный в регресс, — это не человек традиционного общества.

У нас нет антропологического материала для модернизации. Этот материал есть в Азии. В Китае он есть, и Китай бурно осуществляет модернизацию. В Индии он есть, в Индии есть люди, живущие вполне на европейском уровне или близко к нему, а есть все время валяющиеся на улице. Вы выходите из аэропорта и первое, что вы видите, — босые люди, которые готовы работать за десятую часть западной цены, за двадцатую часть западной цены.

Итак, центр модернизации ушел в Азию. Модернити ушла в Азию, и Азия тянет еще локомотив модернити, но это не мы. Мы антропологически не можем подключиться к азиатской модернити, мы прошли эту фазу, и никто не хочет признать этого, хотя это понятно каждому, как дважды два — четыре. Но почему-то об этом запрещено говорить. Наверное, потому, что если сказать об этом, то все остальные разговоры становятся бессмысленными.

Рядом с этим ресурсом азиатской модернизации существует азиатская контрмодернити. Это радикальная часть исламистского мира, которая отрицает модерн как состояние человечества вообще, отрицает его с его развитием, прогрессом и всем прочим. Она хочет назад, в свои шатры, к верблюдам, в новое Средневековье и так далее. Это агрессивный слой, который побеждает, побеждает в пределах целой цивилизации, и мы не имеем права отождествлять ислам с исламизмом, а исламизм с радикализмом. Но мы видим, что этот радикализм побеждает. Это некий мейнстрим, огромное количество достаточно энергичных людей, которые двигаются в ту сторону.

Существует также унылый постмодерн, который охватывает по крайней мере большую часть Европы и который постепенно расползается и по Соединенным Штатам. Не берусь говорить, что именно там происходит в деталях, но мне кажется, что процесс идет в эту сторону.

Постмодерн — это не способ жить и развиваться, постмодерн — это способ обустраиваться на обломках модернити. Модернити рухнула, больше двигаться невозможно, идет остановка всего этого дела. Плюрализм ценностей, всеобщий релятивизм, игра, заменяющая собой историю, и все прочее. В пределах этих трех проектов России нет места, и все, что у нее остается и на что она может обратить внимание всерьез, это свой советский опыт, потому что советский опыт не был опытом модернизации в строгом смысле по одной причине: модернизация без разрушения коллективистского общества — не модернизация.

Если в пределах советской модели модернизация шла без разрушения коллективизма и даже с наращиванием его, она не была модернизацией. Думаете, плохо? Нет, именно это и хорошо, потому что где-то в подкорке у русских есть альтернативные модели развития, несводимые к модернити.

И, может быть, все, что русские могут принести миру, и все, чего мир ждет от русских, — это альтернативные модели развития. В этом смысле Россия всегда была частью западного мира и всегда была альтернативной частью западного мира. Православие — это хоть и альтернативное, но христианство. Коммунизм — это западная идеология, но это альтернатива капиталистической идеологии. В России есть этот код, в ее природе. И, может быть, всего, чего ждут от русских, ждут с безнадежностью и усталостью, — это какого-то нового слова в том, что касается развития в XXI в. Потому что машины развития или поломаны, или переданы в азиатские руки, они взяты из рук европейской цивилизации и переданы другой.

Это общая проблема, которая предполагает только одно: мы снимаем первое табу — на обсуждение альтернативных модернизаций и моделей развития и второе табу — на обсуждение советского опыта. Мы перестаем непрерывно пугать всех ужасами сталинизма, пустыми прилавками и т.д. Мы начинаем холодно, спокойно и по существу анализировать собственную историю и особенности развития. Абсолютно холодно, без всяких эмоциональных разговоров на эти темы. Как когда-то пелось: «Разговор на эту тему портит нервную систему».

Мы перестаем портить себе нервную систему дешевыми присказками двадцатилетней давности и начинаем разговор по существу. Если этого нет, то получается досужий трёп о модернизации, который будет продолжаться точно до момента, когда социальные толчки разбудят всех, даже самых сонных.

Теперь я перехожу с высокого уровня на самый низкий. Скажите мне, пожалуйста, о какой модернизации может идти речь в случае, если интеллектуальный слой страны сброшен в социальное недофинансирование и социальную маргинализацию? Как можно обсуждать бесконечно эту проблему высоких технологий и смотреть на то, как профессор получает вдвое-втрое меньше чернорабочего? Какой разговор о модернизации может происходить в этом случае?

Мы пытаемся закрыть глаза на реальность. В какой стране мира это может происходить? В Латинской Америке? В Индии? Там, может быть, живут и хуже какие-то слои общества, чем у нас, но нигде нет такого перекоса, в котором слои с высоким интеллектуальным уровнем живут хуже, чем слои с низким интеллектуальном уровнем. Это инверсия. Столь желанная всем перестройка, которую так ждала наша научно-техническая гуманитарная интеллигенция, сделала только одно — всех, кто ее ждал, она уничтожила в социальном смысле.

Для того чтобы можно было говорить о модернизации чего бы то ни было, эти интеллектуальные слои должны получать хотя бы вдвое-втрое больше, чем рабочие средней квалификации. А лучше бы вчетверо. И так было в «проклятый советский период». Они протянули на себе эту перестройку, и их сбросили. Не шофера, не штукатурщика, а их. И это несомненный факт.

И наконец, третий факт. Скажите мне, пожалуйста, как можно говорить сейчас о просвещенном развитии в условиях, когда простые учителя в отдаленных районах страны получают 6–8 тыс. руб. Я называю реальные цифры. Я завален тысячами писем, где эти зарплаты непрерывно фигурируют.

Это люди, которые абсолютно отчуждены от всего, что считается завоеваниями последнего двадцатилетия. Я много раз спрашивал: почему дефицит товаров настолько хуже дефицита денег, почему для человека лучше безденежье и откровенная нищета, невозможность купить даже низкокачественные товары? Эти люди для нас не существуют, они не являются частью модернизации?

Когда-то в одной достаточно жесткой дискуссии мне вдруг сказали, что я ничего не понимаю в смысле перестройки: модернизировалось не общество, модернизировалась элита. На мой вопрос: «За счет чего?» — мне ответили: «За счет всего!» Еще один участник той дискуссии нервно отреагировал: «Будучи настолько либералами, можно же быть хоть чуть-чуть гуманистами!»

Но если мы по-прежнему говорим о модернизации, а подразумеваем при этом ограбление и уничтожение собственного народа «за счет всего», то, конечно, это можно продолжать, пока не проснется народ. Он уже начинает просыпаться, период относительного сна предыдущего десятилетия заканчивается. Все эти дискуссии можно вести сколько угодно, но до тех пор, пока не проснется главный актор процесса, который здесь почему-то не зафиксирован.

Вот когда этот актор проснется, произойдет то, что когда-то говорилось в фильме «Операция „Ы“ и другие приключения Шурика» (чуть не сказал: «преступления Шурика»). А там было сказано: «Если я встану, то ты ляжешь».

Так вот, произойдет именно это. Самое тяжелое свойство нашей действительности, о котором я в последнее время все время мучительно думаю, заключается в несостоятельности нашей буржуазии. В России буржуазия принципиально политически несостоятельна. Она не была состоятельна в лице своих лучших представителей — Морозова, Рябушинского, Демидова в 1917 г. Все вещи, которые ее французские или английские коллеги решали за два месяца, она решала девять месяцев и кончилась на этом политически полностью. Но ведь то, что сейчас происходит, — это пародия на ту буржуазию.

Что тут можно сделать? Все-таки попытаться самыми мягкими возможными средствами (а они, увы, будут достаточно жесткими) спасти буржуазную модель развития. Для этого нужно политически оформить конфликт в самом буржуазном классе, противопоставить тех, кому все это развитие не нужно, и тех, кому это нужно. Если те, кому это нужно, еще готовы политически оформиться и выдвинуть реальную программу, стать локомотивным движением, надо дать им шанс. Если же нет, придется поставить крест на буржуазном развитии России.

Но не на народе и не на истории, не на России. Не класс для себя, а класс для России. Если буржуазия неспособна быть классом для России, ее просто не должно быть. К сожалению, это единственная альтернатива.

Макушкин Алексей Георгиевич,

руководитель Федерального государственного учреждения «Аналитический центр при Правительстве Российской Федерации», кандидат экономических наук:

Я воспользуюсь лимитом в пять минут для того, чтобы зафиксировать несколько тезисов, связанных, как мне кажется, с наиболее актуальными моментами стратегического управления.

Пункт первый. Чтобы говорить о наличии стратегического управления, нужно не только видение и не только умение его сколько-нибудь операционально сформулировать, но нужны и субъекты, которые в состоянии данное видение воплотить на практике, приняв на себя ответственность за успех и неудачу. По самой технологии изготовления большинства стратегических документов этот пункт отсутствует как класс. И не столько потому, что люди не видят или не понимают значения этого обстоятельства, сколько потому, что субъектное стратегирование предполагает иные подходы к работе с такими сущностями, как приоритеты, ответственность, контроль.

Пункт второй. Хорошо известна концепция рефлексивного управления, которую в свое время развивал Владимир Лефевр, сегодня она существует в ряду целого ряда других подходов к самоорганизации, в том числе такого направления, как «автопоэтические системы». И у нас в стране сегодня есть люди, которые эту концепцию поддерживают и развивают. Что важно, исходя из этой концепции? Дело в том, что стратегия — это не документ, который кладется на подпись первому лицу и который потом все дружно берутся выполнять. Это не одноактный, а рекурсивный процесс, который является постоянной рефлексией на тему о том, на ком держится управленческая структура, насколько субъект в состоянии осознавать себя как сложно устроенного агента изменений и хорошо понимать окружение, в том числе своих контрагентов.

По обоим пунктам в стране ситуация очень плохая. Как субъект, как общество мы себя фактически не рефлексируем и в таком качестве в системе стратегического управления не выступаем.

Ни для кого из присутствующих не секрет, что степень информированности, я бы сказал степень профессионального представления, о наших партнерах остается, к сожалению, ниже, чем уровень зрителей передачи «Международная панорама» в 1970-е годы. Надо учитывать, что наши партнеры — это не голая функция, это миры с высокой внутренней динамикой, чтобы их знать, надо находиться в них, быть внутри, работать в прямом контакте с их лидерами, а не маргиналами. Чтобы заниматься национальным стратегированием в этой среде, нужно уметь поддерживать профессиональную коммуникацию.

Третий пункт — уход от идеологии экономизма. Это, в общем, широко признанное, фактически случившееся обстоятельство. Однако с альтернативными моделями ситуация особенно плохая, учитывая, что все метрики меняются одновременно и меняются, скажем так, в силу некоторых внутренних обстоятельств. И если последние двадцать лет в России мы имели дело преимущественно с экономической проекцией западной гипермодели, то сегодня мы себя должны осознавать в системе взаимодействия сразу нескольких моделей с более сложной системой координат: понимать наших партнеров в новой складывающейся метрике собственной страны, являющейся скорее культурной, в рамках которой экономика занимает одно из принципиально важных мест, но всего лишь одно из нескольких!

Можно сказать, что несколько успокаивает то, что проблема с освоением новой синтетической метрики существует не только в России, но и практически в любой другой стране, осмысленно позиционирующей себя в мировом сообществе. У нас, скажем так, есть историческая возможность воспользоваться всеобщей растерянностью, но мы сможем извлечь из этого пользу только при условии, если окажемся достаточно оперативными, целеустремленными и эффективными в части развития собственной модели социального прогресса.

Мне пришлось слышать, что южнокорейцы свой успешный опыт в области стратегии развития построили на идее, согласно которой надо решать проблемы, которые возникают в ходе развития, в интересах дальнейшего развития. О нас же говорят, что Россия решает свои проблемы в ходе экономического упадка и, к сожалению, за счет дальнейшего упадка. Если бы эту логику нам удалось переломить и взглянуть на российскую стратегию так, как смотрят южнокорейские коллеги, то, я думаю, наши дебаты о будущем России сильно выиграли.

Перская Виктория Вадимовна,

профессор Российской академии государственной службы при Президенте РФ, доктор экономических наук, заслуженный экономист России, академик РАЕН

Первое: абсолютно согласна с господином Кургиняном в том, что модернизация как философская концепция содержит понятийную двойственность. С одной стороны, это догоняющая модернизация, с другой стороны — это собственно модернизация. Собственно модернизация осуществляется социумом, нацией, страной, людьми, так как она востребована обществом для адекватного потенциала страны позиционирования в мировом сообществе, она реализуется в рамках процесса идентификации социума в мировом пространстве, в мировом хозяйстве.

Догоняющая модернизация по своей сути есть элитарное решение (решение сверху) о необходимости перехода на другой уровень развития. Но социум это не воспринимает серьезно, он пока не осознал, что должен по-другому видеть себя в мировом сообществе, у народа другие, более значимые для жизни проблемы. Россия практически все 300 лет уже осуществляет догоняющую модернизацию, которая у нас всегда привносилась сверху. С тем, что модернизация ушла на Восток, я согласиться не могу, потому что носителем модернизации не может являться безработный или нищий ни Китая, ни Индии или другой страны, готовый за один доллар исполнить разнообразные работы или услуги.

Носителями модернизации являются интеллектуальная элита и бизнес-элита, которые должны чувствовать внутреннюю потребность и понимать необходимость модернизации, причем при условии органического единства взаимосвязи элиты и общества в целом. Соответственно, в стране должны существовать «социальные лифты», которые позволяют обеспечить процесс кадровой ротации. Необходимым условием является и то, что правящая элита и бизнес-круги функционируют, правильнее сказать живут, не в отрыве от своего народа: от его задач и целей, а в органическом единстве с ним, и если этого нет, то страна не может вступить в фазу собственно модернизационного развития, отвечающего задачам национального развития.

Мы можем говорить о модернизации как об экономической категории, которая предполагает модернизацию постоянную и последовательную, обязательную для обеспечения национальной конкурентоспособности хозяйствующих субъектов. Но такая модернизация — это условие развития, в ней в первую очередь должны быть заинтересованы предприниматели. И если этого не случается — значит, сформированный в стране предпринимательский климат неэффективен, не отвечает задаче поступательного динамичного развития.

Я бы хотела затронуть еще один аспект, связанный с глобализацией. Как уже говорилось, надо отличать идеологический аспект глобализации от собственно экономического ее содержания. Глобализация как экономическая категория рассматривается сегодня во многих источниках, а вот как идеологическая ширма — в целях обеспечения процесса формирования однополярного мирового хозяйства — обсуждается не часто. Детализируя данный аспект, мы должны отметить, что мировое хозяйство современности — это по сути трехуровневая система, характеризующаяся свойствами системности. Верхний сегмент представляют страны «Большой семерки», принявшие концепцию постиндустриализации. По сути она сведена к тому, что 2/3 ВВП — это услуги, остальные 25% — это реальный сектор.

Устойчива ли такая конструкция в длительной перспективе для национальной экономики? Ответ однозначен — нет. А в условиях фактического слабого национального и вообще отсутствия на межгосударственном уровне жесткого контроля за добросовестностью обращающихся финансовых продуктов — это фактор усиления риска возникновения и кризисов и «заражения» токсической продукцией других стран посредством развития сети международных финансовых центров. В США, например, примерно 78% производства ВНП — это услуги, из них 50% — финансовые. Финансовый сектор в рамках неолиберальной модели экономики «оторвался» от реального сектора, деньги перестали обслуживать реальное производство, они не связаны с ним. Отсюда то, о чем говорил господин Мэтьюз, — возрастает финансовая активность, растут финансовые институты, финансовая взаимозависимость. Проведенный нами анализ позволяет сделать вывод, что финансовый сектор в современной его роли — это «жупел», своего рода катализатор построения однополярной мировой экономики.

Второй уровень однополярного мирового хозяйства — это вынесенные производства реального сектора в Китай, Индию, Индонезию, Бразилию. Какой здесь критерий? Численность населения. Здесь я полностью согласна с господином Дискиным. Иначе численность населения явилась основным критерием для определения реципиента производства. При невысоком уровне зарплаты в этих странах выпускаемая продукция высококонкурентоспособна. Но при ее росте, при понимании правительствами этих стран необходимости повышения требований к экологической составляющей существующих производств стоимость выпускаемой продукции повысится. Но откуда средства для модернизации привнесенных из стран «семерки» производств? Не случайно, например, на экологическом форуме этого года не пришли ни к какому результату. Развивающиеся страны потребовали средства от материнских компаний на модернизацию для обеспечения экологически чистого производства, то есть для повышения экологической чистоты.

А все остальные страны по сути своей представляют собой «резервуар» разнообразных ресурсов, включая интеллектуальный потенциал, для государств первого и второго уровней.

А как обстоят дела в России? Вы знаете, что в результате проводимых реформ Россия с 1991 г. оказалась в «основании» мирового монополярного (трехуровневого) хозяйства, практически приняв концепцию развития сырьевой экономики. И никто из мирового окружения не хочет, чтобы мы вышли из сырьевого сегмента, сегмента поставки ресурсов — как интеллектуальных, так и ресурсов природного характера. К сожалению, должна констатировать, что все законы, все сегодняшние решения, вся политическая элита работают сегодня в этом направлении. Исключение, пожалуй, составляют два человека: В.В. Путин недавно говорил о фармацевтике и лесном хозяйстве; Д.А. Медведев говорит о необходимости выхода на новый путь. А все остальные четко придерживаются мнения, что Россия сегодня адекватна своему сегменту и должна исходить из реалий — из сырьевой доминанты.

В заключение выступления скажу, что Болонская конвенция была востребована в рамках Евросоюза с целью унификации, она породила унификацию и стандартизацию образовательного процесса, чтобы обеспечить единообразные стандарты подготовки кадров в рамках регионального интеграционного образования. Так было и на советском пространстве — в условиях свободы передвижения кадров для целей обеспечения их возможности использования. Но для чего Россия присоединилась к этой конвенции? Вводя унификацию отечественного образовательного процесса, ориентируя на приоритет дидактического обучения, мы отказываемся от ориентации на развитие логики мышления, на умение принимать оптимальное решение при многообразии факторов выбора. В результате мы последовательно потеряем интеллектуальную элиту и национальные научные кадры, поскольку в сырьевой экономике интеллектуальный потенциал слабо востребован.

Агеев Александр Иванович:

Коллеги! У нас представлены два круга аргументов — одни носят технократический и институциональный характер, другие опираются  на социальные, духовные и вообще глобальные аспекты. Мы намеренно хотели — пусть даже ценой гротеска — обострить эти две точки зрения. Поэтому к выступающим есть две просьбы: первая — ориентировать выступления на подготовку решений форума и на формирование суждения нашего сообщества; вторая — если возможно, уложиться в пять минут.

Кувалдин Виктор Борисович,

политолог, доктор исторических наук, профессор:

Начну с того, в чем я согласен с Сергеем Ервандовичем Кургиняном. Согласен с тем, что интеллектуальная элита в постсоветской России сброшена на дно, а это один из важнейших элементов модернизации. Согласен с оценкой либерализма. Правда, непонятно, почему этих людей у нас называют либералами. Либерализм все-таки в мировой истории — это философия свободы. А у нас — это философия социал-дарвинизма. Так что ничего общего она не имеет с либерализмом. Согласен с оценкой того, что Сергей Ервандович назвал нашей буржуазией, отечественной постсоветской буржуазией. Я думаю, что точнее бы ее все-таки назвать элитой, то есть это не только предпринимательские слои, но это по существу и занимающаяся предпринимательством часть госаппарата. Согласен и с тем, что вряд ли модернизация пойдет вперед, если не будет какого-то конфликта внутри элиты. Другими словами, если не образуется слой в самой элите, для которого интересы страны станут для него жизненно важными интересами, поскольку наша элита не только не сложилась как класс для себя, но она даже во многом не существует как класс в себе.

С чем я не согласен с Сергеем Ервандовичем? Я не согласен, конечно, с тем, что интеллектуальный слой был сброшен на дно в период перестройки. Период перестройки закончился в 1990 г. еще до уничтожения Советского Союза, и тогда как раз именно интеллектуальная элита была востребована, как никогда прежде в российской истории. Не согласен и с оценкой по субъекту. У Кургиняна субъект — это рядовой человек, фактически крестьянин. У Индии, Китая есть надежда, потому что крестьянство — это более половины населения. По-моему, это абсолютно не работает. Скажем, есть регионы, где крестьянство еще более многочисленно. Например, в Африке его существенно больше половины населения. Модернизации там пока что не видно. С другой стороны, есть страны, которые блестяще прошли разные модернизационные этапы и в которых крестьянства в нашем понимании фактически никогда не было. Скажем, в США. Не согласен с оценкой того, что в Азии есть своего рода контур материализации, и в первую очередь это исламский радикализм. Я думаю, что Азия — это очень сложный субъект, она действительно выходит на первый план, но там есть и Объединенные Арабские Эмираты, и Катар, есть и по-своему проводящие очень интересную модернизацию Индонезия и Малайзия.

И, наконец, вопрос об альтернативных модернизациях. Вы знаете, вопрос о том, что у нас в России может вызреть какая-то альтернативная модернизация, несколько напоминает интеллектуальное шаманство. Я думаю, что есть альтернативная модернизация, есть пути, по которым идут модернизированные страны, в частности Китай. Они явно альтернативны по отношению и к американской, и к европейской модели. Что же нам в итоге делать? Надо трезво и реалистично оценить свою ситуацию, надо уважительно и внимательно относиться к мировому опыту, надо его изучать, поскольку модернизация — это как минимум последние два века. Надо смотреть, что можно применить в наших условиях.

Неклесса Александр Иванович,

председатель комиссии по социокультурным проблемам глобализации, член бюро Научного совета «История мировой культуры» при Президиуме РАН, заместитель генерального директора ИНЭС РАН, руководитель Группы «ИНТЕЛРОС»:

Думаю, простая констатация параметров той или иной ситуации менее продуктивна, нежели попытка проблематизировать ситуацию. Такой подход требует не столько перечисления параметров ситуации, сколько рассуждений о композиции. И как следующий, вполне логичный шаг — сценирования этой композиции по всему спектру вероятных путей развития ситуации.

Не случайно возник вопрос и по поводу самого понятия модернизации. Мы знаем достаточно естественную, гомогенную модернизацию как развитие западноевропейского общества, общества модернити, общества Нового времени, где присутствовал целостный комплекс социальных, экономических, политических и прочих трансформаций, прямо связанных с изменением стиля жизни (появлением и развитием городской культуры), появлением новых институтов, радикальным преображением ментальности, быта и бытия, то есть комплексной среды обитания, породившей горожанина, бюргера, гражданина (синонимы).

Категория модернизации со временем менялась, переживала метаморфозы, будучи прилагаема к весьма различным историческим ситуациям. Последняя значимая метаморфоза — и это собственно современная теория модернизации — была порождена ситуацией деколонизации: появлением молодых суверенных государств, лишь отчасти воспринявших основы европейской культуры. Она носила несколько усеченный, уплощенный, преимущественно «технологичный» характер.

Нынешнее время, на мой взгляд, требует привлечения иных категорий, обобщающих органичные черты того сложного мира, в котором мы пребываем.

Сложность постсовременного мира определяется рядом факторов, но вряд ли регламент позволит все их перечислить. Это количество жителей земли, тесно связанных информационными и коммуникационными артериями. Это значительное число образованных и высокообразованных профессионалов, свободно перемещающихся по миру. Это высокотехнологичные достижения технической, индустриальной цивилизации, предоставившей людям чрезвычайно эффективный инструментарий. Это умножающееся количество социальных, технологических, иных рисков и многое другое.

Особо можно выделить композитный, или, если хотите, «химеричный» характер нынешней исторической ситуации. Мы пребываем в состоянии преодоления постиндустриального барьера, когда на планете сосуществуют общество позднего индустриализма и острова постиндустриального мира. И это весьма краткое, неполное описание исторической ситуации. Следует по крайней мере упомянуть наличие территорий неоархаики, некоторые из которых не только не исчезают, но расширяют территорию и формы своего воздействия на комплексную, то есть сложную ситуацию.

В этой среде привычные явления метаморфозы и псевдоморфозы возникают во всех областях человеческой практики. В политической сфере — это мировые регулирующие органы, страны-системы, государства-корпорации и корпорации-государства, различные антропосоциальные структуры, сложные и влиятельные трансграничные сообщества. Это, кстати, один из случаев дефицита категориального аппарата в области социальных дисциплин. К примеру, категория «экономика» переживает феноменологическую экспансию, вбирая в себя хрематистику, геоэкономику, все более экзотичные операции в финансовой и информационной сфере. А динамика операций с нематериальными активами в широком смысле настолько меняет прежний категориальный аппарат и «правила игры», что подчас не вполне ясно, ведем ли мы речь об экономике, хрематистике либо какой-то новой категории человеческой практики.

Не менее радикальны, особенно в перспективе, изменения в правовой системе, когда основа прежней системы международных отношений — национальный суверенитет — начинает размываться такими понятиями, как, скажем, суверенитет меньшинств. Что, кстати, не только открывает дорогу к снижению значения государственного суверенитета (e.g. «принуждение к миру»), но и постепенно ведет дело к новому прочтению личного суверенитета (на основе иного понимания прав человека).

А теперь, учитывая регламент, хотелось бы сказать несколько слов о стратегии поведения в среде нового мира. Очевидны три направления действия (хотя в запасе остаются и другие, более, скажем так, экзотичные модели поведения).

Первая стратегия действия — это упрощение. Не случайно в одном выступлении звучали слова о приоритете силовых действий, поскольку интенсивность, широта и комплексность изменений вызывают стремление к упрощению ситуации. И ряд политиков идут по этой дорожке. Второй путь связан с адаптивностью, способностью к эффективной самоорганизации в среде нарастающей неопределенности. Наконец, третье направление стратегического выбора — использование возникающей сложности в качестве ресурса для развития, имея в виду плодотворное освоение зыбких земель сложного мира.

И в заключение о России. У страны сегодня несколько драматичных исторических вызовов. И не стал бы я на первое место ставить экономические проблемы. Более серьезным мне представляется вызов социокультурный. В новом комплексном сообществе страна столкнулась с радикальными переменами политической и социокультурной картографии. Национальные границы постепенно утрачивают прежнее значение, становясь своего рода пунктирами оригинальных социополитических центров притяжения, основанных преимущественно на социокультурной гравитации.

Коллеги упоминали интенсификацию движения кадрового и интеллектуального капитала. Было бы время, можно было привести цифры и другие данные, насколько это серьезная проблема для страны. В современном мире страны — не территории, это люди, которые свободно перемещаются в глобальном измерении, увлекаемые теми или иными социокультурными гравитонами. Поэтому одна из серьезнейших и актуальных проблем России — культурный и социальный коллапс, ответом на что может стать усиление собственной позитивной социокультурной гравитации, которая работала бы не как центробежная сила, но как сила центростремительная.

И еще одну проблему не могу не упомянуть: роль культурного капитала в современном мире. Инвариант ситуации в России — низкий культурный уровень населения. И коль скоро мы говорим о проблеме управления, то низкий культурный уровень российского чиновничества. Но в сложном мире кадровый и культурный капиталы сливаются в некую целостную категорию, определяемую, в частности, стремительным усложнением условий познания и действия в динамичной, многофакторной, противоречивой среде сложного общества. За последние чуть больше чем полвека пережили пять методологических революций: это исследование операций, системный анализ, системная (индустриальная) динамика, самоорганизующаяся критичность и синергийная методология, тесно связанная с принципом неклассического наблюдателя.

Резюмирую то, что сказал: мы живем в сложном мире, для которого на сегодняшний день нет адекватных определений, что не отменяет ни императив познания, ни императив действия в среде неопределенности. Для России же жизненно важно решить проблему притягательности собственной социокультурной гравитации и проблему культурного капитала, соединив ее, в частности, с кадровой проблемой и переходом к новым кодам управленческих практик.

Благодарю за внимание.

Бушуев Виталий Васильевич,

директор Института энергетической стратегии, доктор технических наук, профессор:

На суде времени нельзя быть ни обвинителем нашей истории и нашей действительности, ни ее защитником. Значит, надо быть свидетелем и соучастником этого процесса. Поэтому я считаю, что суд времени надо бы отправить на дорасследование, чтобы были представлены более объективные, более всесторонние программы, которые можно было бы обсуждать.

История нам дана не для того, чтобы жить воспоминаниями, а для прыжка в будущее. Поэтому надо помнить две библейские истины — все, что внизу, то и наверху, и ничто не ново под луной — то, что было, то и будет. Мне кажется, что мы живем в объятиях Солнца, и это означает, что наше социоприродное развитие подчинено общекосмическим законам и мы не можем здесь выдумывать эти законы самостоятельно. Мы обязаны их учитывать, подчиняться им. Эти законы определяют, что у нас есть периодичность, волатильность, повторяемость событий 12-летнего цикла и более грубые значения для 30–40-летнего цикла. Здесь о фракталах очень хорошо говорилось, надо только понимать, что вся история состоит из подобных фигур, из фракталов, которые вобрали в себя эти вещи.

Если обозреть историю России, то, к сожалению, цикличность плохо просматривается, но надо понимать, что и она циклична. Если оценить сегодняшнюю нашу ситуацию, то мы повторяем события 1941 г. и события 1978 г. Эти события характерны напряженностью международной обстановки и выходом из кризисов силовым путем. Дай Бог, чтобы выход из теперешнего кризиса был не силовым, а экономическим, политическим, культурологическим, информационным. Но то, что кризис сегодня есть, это очевидно. Нам надо смотреть, что будет за ним. Мы сегодня говорим об обновлении, о модернизации. В начале 2000-х годов выходили из кризиса по пути государственного управления и индустриализации, благо мировая конъюнктура нам помогала. Дальше нам надо будет уповать на социально-гуманитарные принципы управления, ориентироваться не на природные ресурсы, как на наше национальное богатство, а на человеческий и социальный факторы, которые составляют две трети нашего национального богатства.

Кризисы были, есть и будут, и у нас есть три возможных сценария. Первый: продолжать развиваться по инерционному пути, оставаясь в рамках сырьевой направленности. По этому пути нас призывают двигаться большинство международных экспертов, и ничего хорошего в этом нет. Второй: если мы будем идти по пути экологически направленного развития, то мы резко сократим развитие нашей экономики и страны развивающегося мира могут обойти нас, что вообще неприемлемо. Поэтому у нас единственный путь — идти по пути инновационного развития.

Сегодня Россия стоит перед двумя вызовами, двумя проблемами. Мы находимся на заключительной стадии глобализма как мощной идеи. Эта идея развивалась в 1970-е годы, она привела к монополярному миру, и сегодня мы рискуем зайти в тупик. Пример: вся экономика, вся энергетическая политика США направлена на задачи энергетической самодостаточности, то есть все эти разговоры о сланцевом газе и разговоры о возобновляемой энергетике в Европе — все это решение политических задач. То есть политика определяет экономику, но никак не наоборот. Мы должны понимать, что именно политические задачи сегодня стоят во главе угла. Поэтому для России глобализм означает, что все страны уйдут от зависимости от нас по экспорту углеводородов и мы можем остаться, извините, ни с чем. Поэтому задача для России в этом плане — это импортозамещение, но не только сырьевое и не только ресурсное. Именно технологическое импортозамещение, импортозамещение идей я бы назвал главным. Мы должны свои идеи выращивать, а не смотреть на Запад и на Восток.

Вторая проблема: потоки энергоресурсов. Междустрановые перетоки энергоресурсов будут сокращаться, каждый будет ориентироваться на себя самого… Рассмотрим чрезвычайно важную для России нефтяную отрасль, которая сегодня является базой для пополнения нашего бюджета. В инновационном сценарии эта отрасль неизбежно пойдет на спад. Каменный век кончился не потому, что кончились камни, а потому что ему на смену пришли другие технологические уклады. Мы к такому спаду пока не готовы, у нас есть двадцать лет, когда мы с помощью нефтяной иглы можем и должны сшить себе цивильный костюм нашей экономики. Но еще раз повторяю: мы его можем сшить только за счет того, что своими заказами топливно-энергетический комплекс может инициировать развитие отечественной промышленности. Другого пути у нас нет, и открыться навстречу миру мы не сможем, потому что ни Китай, ни Запад нас в этот мир не примут. По крайней мере, в том виде, в каком мы сейчас предлагаем свои услуги.

Будущее России — это энергокосмическая держава. Держава, базирующаяся на прочном материальном фундаменте, ибо без материального фундамента взлететь в космос нельзя. Наш взор должен быть обращен в космос, в его законы, и мы должны жить по общим законам космоса и социоприродного развития.

Бялый Юрий Вульфович,

вице-президент по научной работе Международного общественного фонда «Экспериментальный творческий центр»:

Мы здесь обсуждаем стратегию развития России. И, наверное, для начала все-таки нужно определиться, на чем всегда базируется стратегия.

Можно говорить о циклах развития, можно говорить о философских обоснованиях модернизаций, о многом другом. Но есть довольно простые и внятные вещи, которые при разработке стратегии рассматриваются всегда.

Любая стратегия базируется на осознанном образе реальности и осознанном образе будущего. Стратегия определяется характером и содержанием дистанции, расстояния между образом будущего и образом реальности. И на этом основании формулирует некую целевую рамку или иерархию целей. А под цели вырабатываются конкретные целевые матрицы и проекты, а затем мобилизуются ресурсы.

Слово «мобилизация» имеет здесь в том числе и простой экономический смысл: любой проект требует мобилизации ресурсов. Всегда в любой экономике — и в капиталистической, и в социалистической — эти ресурсы изымаются у той или иной части общества. Чтобы эти ресурсы изъять, нужно предъявить обществу некие идеологические основания, которые позволяют обосновать необходимость именно такой стратегии и именно такого изъятия ресурсов.

Речь идет о человеческих мотивациях. Каковы мотивации общества и как ими управлять? Здесь уже нельзя ни в коем случае говорить о мотивации политической элиты, интеллектуальной элиты, элиты бизнеса. Общество в целом должно быть готово жертвовать частью ресурсов под цели стратегии, под цели развития.

У нас очень долго был коллективизм традиционного общества. Парадокс нашей модернизации в советское время (Кургинян говорил об этом) в том, что коллективизм традиционного общества не сломали, а заменили каким-то другим коллективизмом. Под этот коллективизм была подведена мощная идеология, и этот коллективизм работал и позволял оформлять рамку общественного консенсуса и изымать ресурсы под развитие. Сейчас этот коллективизм изо всех сил доламывают или уже доломали. А что взамен?

Надо отметить, что достижительные мотивации индивидуализма, которые могли бы стать альтернативой коллективизму и которые существуют везде на Западе, особенно в США, очень жестко направляются идеологией. Идеологическая доминанта в США в действительности свирепее, чем была в Советском Союзе. Она не такая грубая, она не такая навязчивая, но она последовательнее и жестче, с детского сада до могилы.

У нас же этой идеологии индивидуальной достижительности просто не создано. Но нет и общей целерациональной идеологии и связанных с ней мотиваций, поскольку нет внятного образа будущего — откуда и куда мы идем и что в результате построим. Значит, общесоциальная мотивация отсутствует, ею просто никто не занимался и не занимается. Коллективистская идеология вымирает, а замены ей никакой нет.

И тогда непонятно, подо что и кто будет отдавать ресурс на любые стратегии развития, модернизации и т.д. Ресурсом под некие цели развития не хочет делиться ни одна социальная группа. «Низам» делиться нечем, а «верхи» делиться решительно не хотят.

Более того, поскольку индивидуалистическая достижительность у нас была фактически введена силовым и «болевым» путем, она не могла сколько-нибудь глубоко прижиться и создать социальные структуры. У нас не существует устойчивых социальных сообществ, нет никаких крепких структурных единиц, из которых складывается любое общество и тем более гражданское общество.

А тогда возникают вопросы: о какой стратегии как общественном консенсусе по поводу движения от образа реальности (которого нет!) к образу будущего (которого тоже, как и идеологии, нет!) у нас идет речь и о каких внятных (не пиаровских, а реальных) целях, под которые требуется мобилизовать ресурсы общества (которого, увы, тоже нет)? Отвечая себе на эти вопросы, я вынужден признать, что в нынешней России у нас под любой стратегией вообще не существует фундамента.

Иногда в элитных кругах говорят (и даже пишут), что, мол, альтернативы модернизации нет и «не хотят — заставим»… Но просто заставить невозможно. Внеэкономические и экономические мотивации, присвоение ресурсов, отдача, мобилизация и аккумулирование ресурсов на прорывных направлениях — это все слова пустые до тех пор, пока мы не определились с простой и понятной всем вещью: кто, какая социальная сила у нас является субъектом стратегии и субъектом модернизации.

Кстати, С.Е. Кургинян никогда и нигде не говорил, что субъект модернизации — это крестьянство. Он говорил, что субъект модернизации — элита, она использует архаичный ресурс, традиционный ресурс крестьянства для того, чтобы изъять вот эти самые материальные, финансовые и прочие ресурсы для модернизации. И что это работает, пока существует массовое крестьянство и пока у него можно эти ресурсы изымать за счет, грубо говоря, непропорционального распределения доходов между архаизированным крестьянством и модернизированным городским сословием.

У нас после петровской, столыпинской, сталинской и хрущевской модернизаций этой возможности нет. Но и элиты как субъекта модернизации, выработавшего разумный (то есть реальный) консенсус по вопросу модернизации и определившегося, на какие широкие социальные группы в этой модернизации можно опереться, тоже нет.

Итак, ясного понимания образа настоящего у нас нет. Образа будущего тем более нет. Значит, осознания масштаба и содержания дистанции между «сущим» и «должным» тоже нет. Консенсусных рамок по поводу национальных целей даже у локальных сообществ (которые толком не сложились) нет. Полноценного общества нет. Субъекта модернизации нет. Тогда, простите, о чем, о какой стратегии модернизации мы говорим?

Панарин Игорь Николаевич,

политолог, профессор Дипломатической академии МИД России, кандидат психологических наук, доктор политических наук, академик Академии военных наук:

Начну с полной поддержки главного тезиса выступления С.Е. Кургиняна о том, что перестройка уничтожила лучшие слои интеллигенции Советского Союза и России и что без общественного трибунала над Горбачевым, который совершил этот преступный акт, невозможно вести дальнейшую модернизацию. Горбачев уничтожил экономический потенциал страны, золотой запас СССР уменьшился в 11 раз за шесть лет, внешний долг увеличился в пять раз. Он совершил духовно-нравственное преступление перед элитой и научно-технической интеллигенцией. Действительно, за двадцать лет (основу этого процесса заложил Горбачев) уничтожены лучшие интеллектуальные силы России. То, что И.Е. Дискин считает достижением — сегодня из страны уезжают восемь интеллектуалов из двенадцати, а не десять, как было раньше, — это все либерализм, который воплотил в себе в высшей степени Горбачев. Этот человек должен быть осужден общественным трибуналом 20 августа 2011 года.

Теперь о том, что нам делать. Предлагаю свою модель: создание евразийского инновационного духовно-нравственного союза во главе с государем Путиным как лидером коллегии национальных государств. Какие государства туда должны войти? Не только страны бывшего Советского Союза, но и, скажем, Турция, и, допустим, Новая Зеландия, которая просится в Таможенный союз.

Что должно лежать в основе союза, какие духовно-нравственные ценности? Наша задача — перескочить из четвертого уклада не в пятый, который заблокировал Горбачев и 80-летие которого, кстати, будет пышно праздноваться в Лондоне. Так вот, мы должны перейти в шестой инновационный уклад, уклад духовно-нравственный, а для этого нужно восстановить традиционные духовно-нравственные ценности. Очень важно, что у нас есть союзники.

Вы знакомы с моей концепцией распада США. Но сегодня в этой стране появились духовно-нравственные силы, в ней фактически идет духовно-нравственная революция, вторая американская революция. Эти силы выступают против идеологии либерального колониализма, который, к сожалению, не только уничтожает Россию, но уничтожает и основное население США. Я еще раз предлагаю сделать мою стратегию нашей главной задачей и уже в 2012 году построить евразийский духовно-нравственный союз.

Демурин Михаил Васильевич,

директор по программам Института динамического консерватизма, чрезвычайный и полномочный посланник II класса:

Начну с замечаний общего порядка. Выступаю в поддержку Сергея Ервандовича Кургиняна. Главный мой тезис сводится к тому, что уповать сегодня в нашей стране на модернизацию как таковую, как, впрочем, и на инновации и инвестиции, на инфраструктуру, на интеллект и на всякие прочие «ускорения», это все равно, что уподобиться Александру III, который сказал: «У России только два союзника — армия и флот». Не прошло и сорока лет после того, как эта фраза была им произнесена, и именно армия и флот превратились в инструменты разрушения империи. Мы находимся в тисках истории, и этот очень серьезный исторический сюжет заставляет нас задуматься о том, что же это за ключик, который был утерян и который не позволил армии и флоту в критический момент спасти и сохранить страну.

По плану дискуссии один из вопросов звучит так: откуда брать сторонников модернизации? Из сегодняшней так называемой элиты? Но ведь элиты как таковой нет, во всяком случае нет того слоя, который имел бы внутренний потенциал и внешний авторитет для того, чтобы увлечь за собой общество. Это безответственная псевдоэлита. И тут я хочу вспомнить одно высказывание В.В. Путина в его бытность президентом. Он активно убеждал нас в том, что Россия исчерпала свой лимит на социальные потрясения. Это лукавое высказывание, оно уводит от сути проблемы, потому что на самом деле Россия исчерпала свой лимит не на социальные потрясения, а на безответственность элиты. Будет ответственная элита — не будет и потрясений.

К вопросу об образе будущего. Конечно, сегодня в России его нет, потому что нет стратегического субъекта, субъекта стратегического действия, который был бы способен сформировать этот образ будущего. То, что этот образ необходим, я думаю, не вызывает сомнений. У меня не вызывает сомнений и то, что образ будущего и тот стратегический субъект, который создаст этот образ, должны опираться на русскую традицию. А опора на нее и использование ее в качестве точки отсчета — это то же, что и центр мироздания в концепции динамического времени Л.П. Карсавина, когда каждый следующий момент времени цепляется не за предыдущий момент, а соотносится с центром мироздания, и потом время идет вперед. Именно эта мысль заложена в нашу концепцию динамического консерватизма. Мы хотим сохранять не то, что было перед нами, а постоянно иметь точку отсчета в нашей традиции, соотносясь с которой мы сможем спокойно переживать любые трансформации сегодняшнего дня.

Если мы возьмем за основу русскую традицию, то ключевые моменты нужного нам образа будущего становятся очевидными. Это должна быть концепция осуществления правды и справедливости. Кто глубоко понимает русскую традицию, тот понимает, откуда идет это утверждение. Мы должны противостоять прессингу глобализма, и это мы сможем делать, только опираясь на другую традиционную ценность русской политической мысли. Она идет от Сергия Радонежского и заключается в том, что никакой политический или экономический суверенитет ничего не стоит, если у тебя нет духовной суверенности. Это очень важно, ибо в определенных обстоятельствах формальный политический и экономический суверенитет могут сыграть с тобой злую шутку, превратиться в свою противоположность.

Вижу несколько весьма тревожных факторов, которые не позволяют мне надеяться на долгосрочный положительный сценарий для России. Первый из них — установка власти на то, чтобы в главном сохранять старую, неэффективную финансово-экономическую систему и в самой России, и в мире в целом. Второй — стремление сохранить псевдоэлиту как опору власти. Третий — подрыв основ пополнения настоящей, политически и культурно ответственной элиты, осуществляемый посредством губительной реформы системы образования и разрушения культуры.

Только если мы сохраним традиционную классическую культуру, только если мы не позволим до конца разрушить классическое образование, только если мы действительно захотим опереться на национальную традицию, включая в первую очередь ее религиозный компонент, мы сможем надеяться на пополнение сильно поредевшей, но все еще живой настоящей русской элиты, как и элит других коренных этносов России. Именно такая элита, а не нынешняя псевдоэлита, сможет путем диалога и практического сотрудничества помочь власти выйти из западноцентристской парадигмы мышления и обрести способность принципиально иначе, по-новому подойти к проблеме выживания России. Или сформирует новую власть, которая не допустит общенационального коллапса.

Дискин Иосиф Евгеньевич:

Коллеги, наше обсуждение живо вызвало во мне желание вспомнить знаменитые «Тезисы о Фейербахе» Карла Маркса. Проблема состоит сегодня не только и не столько в объяснении всех тех безобразий, о которых Сергей Ервандович Кургинян говорил красочно и вполне справедливо, как всегда в жанре буревестника революции, сколько в выработке достаточно практичных и реалистичных путей их преодоления. Безусловно, в безобразном состоянии пребывает социальная сфера, в безобразном состоянии находится образованная часть общества. Но проблема-то в том, что без достаточно энергичного развития этого не преодолеть. Можно рассматривать сценарий очередного передела собственности, но это штука, которую легко начать, только трудно остановить. И это первое соображение.

Второе соображение: когда мы говорили о модернизации, я несколько растерялся. Такое впечатление, что тридцать лет развития теории модернизации как бы прошли мимо уважаемых коллег. Сегодня все-таки обобщен опыт неевропейских модернизаций. Сегодня уже в повестке дня стоят другие представления — вспомним хотя бы известные слова премьер-министра Малайзии о том, что возможна модернизация, основанная на неевропейских и даже на антиевропейских ценностях. Я прошу это учесть.

Очень важно также, чтобы наши тезисы имели хоть какую-нибудь эмпирическую релевантность. Это, в общем, банальный научный тезис, но здесь приходится о нем напоминать. Когда нам говорят, что модернизация вся ушла в Азию, я хотел бы привести одну цифру: 85% технологической компоненты экономического развития Китая — это импорт технологий и импорт интеллектуальной собственности. Под импортом я имею в виду как возмездный импорт, так и массовые хищения интеллектуальной собственности.

Теперь несколько слов по поводу того, что антропологический потенциал уже исчерпан. Но, коллеги, давайте посмотрим просто наши эмпирические данные. Уже отмечалось, что далеко не всегда современные представления о модернизации связаны с представлениями Вебера, все-таки сто лет прошло. Речь идет о многих волнах модернизации.

Во-первых, каким образом сохраняется коллективизм в России? Эмпирические исследования показывают, что сегодня Россия — самое индивидуалистическое государство в современной Европе. При этом надо иметь в виду, что с социальной активностью у нас как раз все очень хорошо. Плохо у нас с общественными институтами и стимулами. Исследование, которое мы провели в Южном федеральном округе, показало, что основная часть молодых генераций готова мобилизовать свои ресурсы, готова повышать квалификацию, готова резко активизировать свою деятельность при условии, что для этого будут предоставлены возможности.

Я совершенно согласен с Александром Ивановичем Неклессой, который говорил о том, что необходимо создать центр гравитации. Именно это я имел в виду, говоря о социальном равновесии. Когда мы говорим, что из страны перестают уезжать, дело не только в гравитации. Необходимо предоставить конкретные условия, при которых люди готовы жить в России. Эта проблема охватывает многое — и ощущение свободы, и ощущение возможности самореализации. Можно выявить вполне ясные эмпирические релевантные индикаторы, которые помогут решать эту проблему. Идею о том, что «нарисуем, будем жить», все-таки пора изживать. России в ее историческом развитии эта идея очень дорого обошлась.

И теперь главный вопрос о субъекте, в чем мы достаточно серьезно расходимся с С.Е. Кургиняном. Сегодня наш средний класс и наша буржуазия классами, конечно, не являются. Вопрос о том, смогут ли они превратиться из классов «в себе» в классы «для себя», безусловно, критичен по той причине, что модернизация — это всегда политический процесс, о чем здесь говорили и с чем я полностью согласен. Сегодня у политического процесса плоховато с субъектами, попытка прибить к стенке желе всегда плохо удается. Поэтому слова о среднем классе — это некое затушевывание реальности, потому что никаких классов нет.

Ни у буржуазии, ни у среднего класса нет общей идеологии, нет общих представлений и, самое главное, нет институтов, поддерживающих солидарность, что всегда отличало классовые структуры. Надо только понимать, что попытка выдумать альтернативу, представить во главе развития другие субъекты приведет нас к сценарию, когда во главе развития встанут люди, которые не имеют ни малейшего представления о практике этого действия. Они в очередной раз начнут проводить модернизацию как идеологически вдохновленный проект с известными катастрофическими последствиями для нашей страны. Выхода нет — нужно превращать буржуазию и средний класс в полноценные социальные субъекты. Это непросто, но шанс есть. Альтернативы этому нет.

Кургинян Сергей Ервандович:

Не могут быть аргументами в научной дискуссии высказывания, например, о том, что Сергей Ервандович заявил о чем-то в эмоциональной манере буревестника. Не буду обсуждать манеру ведения дискуссии моими оппонентами. Я реагирую только на факты и суть сказанного.

Предположим, что эта дискуссия политическая, тогда давайте и говорить об этом политически. Нам сейчас говорят о том, что желе нельзя прибивать гвоздиком к стене. Но поскольку все альтернативы этому прибиванию желе гвоздиком к стене ужасны, то предлагается прибивать желе гвоздиком к стене.

Ну и прибивайте. Прибивайте желе гвоздиком к стене столько времени, сколько получится. Мне это напоминает один классический еврейский анекдот. Приходит человек к раввину и говорит: «Рабби, у меня куры дохнут». Тот отвечает: «Да, а как ты им сыпешь зерно?» Отвечает: «Так просто сыплю, и все». Раввин: «Ты квадратом сыпь». Приходит человек снова и говорит: «Сыплю квадратом». Раввин: «И что?» — «Дохнут, рабби». Раввин: «Ну, ты треугольником сыпь». Приходит человек в третий раз. Раввин спрашивает: «Ну и как?» Человек говорит: «Уже все сдохли». Раввин: «Жаль, а у меня еще было столько геометрических вариантов».

Суть в том, что мы можем прибивать желе к стене медным гвоздиком, огромным гвоздем или саморезом. Но поскольку желе к стене прибить нельзя вообще, то мы можем это делать до исчерпания исторического времени, в ощущении, что народ никогда не проснется.

Так вот, я утверждаю — и эмпирически, и как угодно: народ проснется. Он проснется и выведет прибивающих желе к стене из сладкой нирваны. Это первое.

Второе. Мы говорим о модернизации, и я задаю примитивный вопрос: может ли идти модернизация в условиях, когда научный слой в социальной стратификации занимает более низкое место, чем средний рабочий? Да или нет? Нет. Значит, вместо изобретения каких-то особых полюсов роста надо обратить внимание на существующие академические центры, которые находятся в полуразрушенном состоянии, на свой научный класс, который находится в недофинансированном состоянии, на свои научные целевые программы.

Почему эти задачи не ставятся во главу угла, а подменяются какими-то химерами? Отвечаю: потому что эту химеру можно каким-то образом достаточно долго обсуждать, так же долго, как желе прибивать гвоздиком к стене. А научным центрам надо платить, ученым надо платить.

Но нельзя заплатить ученым, не заплатив врачам, нельзя заплатить врачам, не заплатив педагогам в школах, нельзя заплатить им всем, не выровняв социальную стратификацию. Мы существуем в условиях патологической социальной стратификации. Почему эту проблему нельзя обсуждать сегодня? Что нужно, чтобы она напомнила о себе? Какая может быть модернизация в условиях патологической социальной стратификации? Никакой. Значит, это химера.

Третий вопрос. Это вопрос о том, какое будущее нас ждет, или есть ли у нас какие-то варианты модернизаций, отличающиеся от вариантов Китая, Индии? Я ни разу не сказал, что субъектом модернизации должны являться нищие люди, которые готовы работать за 50 долл. Они являются ресурсом модернизации, а не субъектом. Ресурсом является дешевый работник, которого используют на индустриальном производстве, который при этом достаточно культурен, дисциплинирован, способен проводить операции, управляется соответствующими политическими организациями.

Сейчас идет ускоренный рост Китая, замедлился и продолжит замедляться капиталистический рост на Западе. Причина: нельзя объяснить предпринимателю, почему надо платить капризной работнице-француженке во Франции несколько тысяч евро, а китаянке — 300 евро за ту же работу. Китаянке, у которой нет профсоюзов. Капитал продаст родного отца за 300%, а уж за 1000% он точно продаст этот самый Запад и переместит производительные силы в Азию. Что он и делает.

И когда нам объясняют, что такое глобализация, то все время опять-таки говорят не по существу, потому что глобализацией называют мобильные телефоны, Интернет, IT-технологии. Но самое важное, что глобализируются труд и капитал. Труд глобализируется в том смысле, что он бежит из нищих зон в Европу, и мы получаем исламизацию Европы. А капитал бежит в Азию, где он может получить больше прибыли. И процессы эти остановить невозможно.

Существует ли закон неравномерного развития? Убежден, что существует. И он покажет, что такое это неравномерное развитие еще до 2020 г. До 2020 г. Китай и Америка выяснят, кто из них сильнее. Мы в этой ситуации можем оказаться не субъектом, а пространством, на котором эти сверхсилы будут выяснять отношения. А это будет означать, что наш народ погибнет на этом пространстве. Напомню фразу Жоржа Дантона: «Нет большего преступления, чем отказ от борьбы, когда она необходима!»

И последнее. Стоит ли всерьез проблема об альтернативах развития? Стоит. И ставить знак тождества между модернизацией и развитием вообще — это развлечение. Ну, давайте развлекаться. Модернизация — это строго определенный вариант развития, у этого понятия есть строго определенное содержание, и это содержание до сих пор не стало для нашего общества ни притягательным, ни интересным. Девяносто процентов населения вообще не знают, что такое модернизация, и не хотят знать. Это в условиях, когда на карту модернизации сделаны все политические ставки.

Но суть в том, что за пределами модернизации возникают другие варианты развития. Почему все эти варианты развития надо называть модернизацией? Потому что следом за этой странной идеей модернизации возникает вопрос о том, кто ее проводит. Почему-то считается, что модернизацию проводят только демократическими методами, только на либеральной основе.

Оценим мировой практический опыт модернизаций. Сколько из 95–98 стран, проводивших модернизацию, проводили ее либеральными методами? Я даже назвать их не могу. Тунис? Да. Кто еще? Все остальные страны, догоняющие в особенности, проводили модернизацию совсем другими методами.

Итак, в слове «модернизация» сегодня содержится два запрета. Первый запрет — на политические трансформации, позволяющие выйти из тупика. Второй запрет — на альтернативные модели развития, позволяющие выйти из тупика. И пока эти запреты не будут сняты (они содержатся в самом слове «модернизация»), мы не сможем даже теоретически обсуждать свои стратегические перспективы.

Что касается политического обсуждения, то оно стоит особняком. Хотите модернизацию — измените положение интеллектуальных слоев и социальных групп общества. Измените немедленно — как широкую социальную базу модернизации. Верните науке, инженерам, учителям то место, которое они имели по отношению к другим группам хотя бы в советском обществе.

Верните им это место или забудьте о модернизации. И признайте честно, что эти интеллектуальные сословия пущены под нож, что место их, грубо говоря, «у параши», и что никакого другого места им не отводят. А все остальные химеры нужны для того, чтобы какое-то время их еще успокаивать и говорить, мол, потерпите еще чуть-чуть.

Лимиты на подобного рода разговоры исчерпаны. Ситуация приобретает другой характер, и, поверьте мне — я давал много прогнозов, — она приобретает другой характер абсолютно необратимо. Это уже реальный факт нашей жизни. Разговаривать и осторожничать уже бессмысленно. Да, прошло это время, исчезла эта необходимость, и если когда-то кому-то казалось, что я не осторожничаю в силу своей эксцентричности, то теперь, поверьте мне, каждый, кто будет осторожничать, будет попадать в очень, очень и очень глупую ситуацию.

Агеев Александр Иванович:

Благодарю оппонирующие стороны. Мне кажется, что через жанр круглого стола мы приблизились к тому, что можно назвать мягкими судебными слушаниями. Прошу всех участников форума выразить свое отношение к сказанному, к двум позициям — аргументам, высказанным Сергеем Ервандовичем Кургиняном, и к тому кругу идей, которые выражены в выступлениях Иосифа Евгеньевича Дискина и экспертов.

А сейчас прошу выступить Евгения Алексеевича Федорова.

Федоров Евгений Алексеевич,

председатель Комитета Государственной думы РФ по экономической политике и предпринимательству:

Вообще, сегодняшняя постановка вопроса — важная, смелая и не частая в Российской Федерации. Мы редко обсуждаем вопросы такого типа в нашей новейшей истории. Я бы сказал, что это политическая смелость. Потому что вопрос стратегического управления — это вопрос национального курса. В России стратегическое управление осуществляла либо семья императора, который заботился о своих потомках и тем определял стратегическую национальную задачу, либо (в СССР) политбюро, которое было институтом государственного управления, институтом стратегического управления и планирования, высшим институтом в стране. Ниже него было правительство — только четыре члена правительства входило в политбюро, еще ниже было все остальное.

И вот 20 лет, как у нас нет этого вообще. И это уникальная ситуация для России, для российской государственности. Это не значит, что у нас 20 лет нет стратегии. Стратегия у России есть, но она вырабатывается не в России. Так же, как советские стратегии для Польши, Чехословакии и других стран вырабатывались в Москве, в соответствующих отделах ЦК КПСС и т.д. Это достаточно понятная вещь.

Почему я говорю, что стратегия для России вырабатывается не в России? Я 20 лет занимаюсь политикой и знаю, что все вопросы, связанные со стратегическим планированием, не формируются в Российской Федерации, их идеология не формируется в России. Например, конституция. В ней отсутствуют статусные органы или механизмы, связанные со стратегическим планированием и стратегическим управлением. Законы — в этом ни для кого нет секрета — все стратегические, все базовые законы, по которым мы сейчас живем, формировались на иностранные гранты иностранными советниками.

Учебники… Вот недавно президент поднял вопрос: почему учебники истории врут? А почему никто не ответил на этот вопрос? У нас 600 учебников истории зарегистрировано Министерством юстиции, все 600 написаны на иностранные гранты! Может, есть одно-два исключения, но я о них не знаю. И это не случайные вещи. А как финансируются СМИ? 200 млн долл. в год тратится на российские СМИ для поддержания механизма рейтинга и того потока гадостей, который выливается на людей.

Сравним наши теленовости с европейскими новостями. У них из десяти новостей одно негативное, а в азиатских странах вообще негатив запрещен. В России из десяти новостей девять — негативные. Это дестабилизирующий фактор, который разрушает все наше общество. Этот стратегический вопрос прямо связан со стратегическим управлением. Нет стратегического национального управления. Вспомните, допустим, как в 2008 г. приехали в Германию иностранные специалисты и начали отстреливать немецких граждан по списку. Сразу же произошли определенные политические процессы.

В России терроризм — еженедельное явление. Для всех очевидно: из-за того, что мы не можем взглянуть на вопрос глобально, мы не можем отреагировать глобальными методами и исключить этот дестабилизирующий метод воздействия на нашу жизнь. Это все методы и способы воздействия однополярного мира на страну под названием Россия. Такие же элементы в разной степени действуют во всех странах, просто у России своя специфика. Эти методы совсем немного отличаются от тех, которыми действовал Советский Союз, например, в Польше или в зоне своего влияния. Нет ничего нового, это обычный механизм политической конкуренции, он так работает в условиях мирного времени. В случае войны он реализуется танками и самолетами, в условиях мирного времени он работает посредством терактов, формирования СМИ общественного мнения. Ничего хитрого тут тоже нет, и все очевидно. Только это надо все четко понимать.

Вот говорят: нам повезло с ценами на нефть. Высокие цены на нефть держали, чтобы поддержать Европу и Китай, нам это не предназначалось. У нас было соглашение с иностранцами о разделе продукции. Пять-шесть лет назад мы отняли эти деньги и увеличили бюджет в 3–4 раза. Поэтому и серьезно поссорились с Западом. Отсюда и история с третьим сроком.

История с инновационной экономикой такая же, что и с соглашением о разделе продукции. Здесь говорилось, что трудно изменить место науки в Российской Федерации. Да в этом нет никаких проблем! Это отработано в десятках стран. Переход пять-шесть лет занимает. Даже Финляндия имеет инновационный тип экономики. И в ней наука, которой там мало, занимает отличное положение. Почему? Да потому что правила изменены таким образом, что есть рынок технологий, которого в России вообще нет. Наш показатель рынка технологий в 100 000 раз меньше, чем в США, потому что наука в России не является бизнесом. Сколково — это первый пробный камень для перехода науки в бизнес-категорию. Бизнес-категория означает увеличение финансирования науки за счет рынка до 15 трлн руб.

Напоминаю: бюджет Российской Федерации — 10 трлн руб. Это обычная стандартная схема, осуществленная во всех развитых странах. Тут нет никакой хитрости. Другое дело, что мы валяем дурака и делаем вид, что для нас это какая-то великая новость, придумываем какие-то новые формулы. И семьсот тысяч российских ученых, которые работают за рубежом, — это та же история, что с соглашением о разделе продукции и отсутствием стратегии в Российской Федерации. А стратегия Российской Федерации — это вопрос силы. Хватит ли сил у российской нации, чтобы развернуть свою стратегию. Это вопрос борьбы и политической конкуренции. Ничего другого здесь нет.

Наука — это действительно стратегический вопрос. Наука на базе рынка, прикладная наука, фундаментальная наука — все это стандартные вещи для мира, все это — государство. Фундаментальную науку нельзя финансировать нормально, если нет сигнала от науки прикладной. Все это единая цепочка, все это взаимосвязано. Эта система давно отработана, в учебниках давно прописано, что такое модернизация рыночной страны. По оценкам экспертов, четверть мировых технологий произведены либо российскими учеными за рубежом, либо на базе российских идей, купленных на гранты в России. Четверть мировых технологий. Мы сегодня главные по технологиям в мире.

Хотел бы подытожить: считаю необходимым создать единое государство России с Украиной со столицей в Киеве, в чем нет ничего страшного. Главное — надо перевести вопрос в юридическую плоскость. Затем последует работа по модернизации страны.

Вопросы миграционных потоков, снятия традиционных российских рисков, связанных с верховной властью, вопросы суверенитета и национальной стратегии — все это вопросы политической конкуренции.

Комментирование закрыто.